Так назвала свои воспоминания моя бабушка, Котович Людмила Титовна. Сегодня её уже нет в живых. Она прожила неполных 70 лет. Всю свою жизнь работала врачом в Ильянской больнице. Это был очень честный, добросовестный, трудолюбивый и порядочный человек. Свои лучшие черты характера они со своим мужем (моим дедушкой) Станиславом Иосифовичем Котовичем передали своим детям и нам, внукам.
Свои воспоминания о детстве, опалённом войной, бабушка записала, находясь в добром здравии, по своей собственной инициативе. Эти её записи – бесценный дар нашей семье, её святая память, невидимая ниточка, связующая поколения.
Я долго раздумывал после того, как прочитал эти бесценные для нашей семьи воспоминания. Мысли и чувства переполняли меня. Я часто останавливался, переосмысливая прочитанное. Передо мной возникали страшные картины войны, которая своим кровавым следом прошлась по нашей семье.
У меня даже возникали мысли такого характера: стоит ли выставлять передо всеми эту семейную историю? Но в конце концов я пришел к выводу, что я имею право и даже должен сделать все возможное, чтобы эта история войны, пережитая моим родным человеком, стала известна большому кругу читателей, особенно моим ровесникам, всем тем, кто не знал войны.
Вот эти воспоминания.
“Я, Костюченко (ныне Котович ) Людмила Титовна, родилась 24 декабря 1936 года в городе Славянске Сталинской (ныне Донецкой) области на Украине в семье рабочего-токаря. У меня было ещё два старших брата – Василий, 1929 г.р. и Владимир, 1933 г.р.
Жили мы в своём доме на улице Февральской революции. Дом мне тогда казался большим, а мама говорила, что эта была маленькая “мазанка”.
Тот первый день войны я помню очень четко. Было солнечное воскресенье. Одноклассники моего брата Василия отмечали сдачу металлолома. Меня брат пригласил в их компанию в качестве запевалы. А я знала много песен, имела звонкий голос и хороший слух. И вот в летней кухне, в огороде, за деньги, вырученные за металлолом, мы пили ситро и ели французские булочки. По тем временам это было очень здорово! Мы пели песни про “Тачанку”, ”По долинам и по взгорьям”, “По военной дороге”… Ещё была такая песня: Если завтра война…
Это веселье остановила мама. Она вбежала к нам бледная и сказала:
“Диты, война почалася!”
Школьники были люди грамотные и стали возражать маме, что это ошибка, что у нас мирный договор… и, вообще мама что-то путает.
Все разошлись. Но уже через пару дней над Славянском гудели самолёты с чёрными крестами. На мирный город падали бомбы. Появилось слово “эвакуация”. Спешно вывозили из города всё, что могли (станки, машины, оборудование). Что оставалось – взрывали. Город горел. Днём было темно, солнца из-за дыма не было видно. Горожане тащили к себе домой в мешках и ящиках сахар, мыло, соль, крупу. Мой брат Василий притянул домой …огромный фикус в деревянной кадке. Говорил, что фикус выбросили на улицу и ему стало его жалко: он всю жизнь любил растения и животных.
А над городом всё гремело и грохотало. Потом пришли немцы. Из окна дома мне они показались серыми, как мыши. Они прошли по улицам города. А потом временно всё затихло. Старшие говорили, что фашистов отогнала от города Красная Армия.
Потом снова началась бомбёжка. Ночью в доме мы спали на полу. Окна закрывали подушками от осколков и пуль.
В оккупации было страшно и голодно, – пишет в своём дневнике Людмила Титовна. Родители её матери, коренные белорусы, уговорили семью переселиться в Беларусь. Дорога была долгой и изнурительной. Иногда удавалось подъехать на товарняках, а больше шли пешком… Кое-как добрались на Лепельщину и поселились у родственника – дяди Пети.
…Чтобы прокормиться, мои родители и братья стали наниматься на работу к людям. Папа ремонтировал молотилки, обувь, паял дырявую посуду. Так мы и жили: голодно и трудно.
Потом к папе стали приходить по вечерам незнакомые мужчины. Они подолгу разговаривали с папой и, уходя, оставляли для ремонта обувь и ещё что-то железное. Папа обувь ремонтировал, а «железки» отвозил на гумно. Гумно – это такое строение вдали от деревни, где молотили и хранили зерно, сено, лён, солому. Там он закрывался по вечерам и подолгу что-то мастерил. Нам, детям, про это было велено молчать, а в гумно не ходить. Но мы с братьями однажды подсмотрели, что там делается. Папа за верстаком чем-то стучал и нас не заметил. А там, в углу, стояло что-то похожее на тележку: два колеса, впереди – железный щит, а на щите – труба. Братья шепотом произнесли: «Станкач!» Мы потихоньку ушли. Так мы догадались, что папа связан с партизанами. В нашем селе ни немцев, ни полицаев не было. Но на зиму мы переселились в лес, к партизанам. Стали жить в землянке.
Весной опять вернулись в село. Пахали землю, сеяли, сажали картошку, грядки. Стали говорить, что это – партизанская зона. Папа от нас уже не прятался, но в гумно не пускал.
По заданию партизан всем в селе была дана работа: ткали полотно, шили бельё, вязали. Папа на боевые задания не ходил, но много работал. Довелось ему шить сапоги самому Елисеевичу. Это был Лобанок, партизанский командир, впоследствии партийный и советский деятель. Елисеевич часто бывал в д. Малые Дольцы: говорил с людьми, рассказывал о войне, читал вслух советские газеты.
Людмила Котович рассказывает, как погибли её дедушка и бабушка, обосновавшиеся рядом, в деревне Заровье. Дома немцы подожгли, а вслед убегающим людям пустили собак и танкетку.
Летом 1943 года всем было сказано, что всем жителям села нужно временно уйти в лес. Мы поселились в густом еловом лесу и стали жить в шалашах всей деревней. Партизан с нами не было.
Помню, однажды пошел дождь. Я от дождя спряталась под повозкой, там и уснула. Разбудила меня мама: «Людочка, вставай, нас немцы нашли». Я громко заревела, вцепилась руками и ногами за какую-то жердь и не хотела выходить. Один немец, обращаясь к селянам и показывая на маму, спрашивал у них: «Юда?» Волосы у мамы были черные, косы длинные. Тогда маме было 33 года. Женщины немцу говорили: «Она украинка, хохлушка». Тогда немец, показывая на Васю, спрашивает у мамы: «Бандит?». Мама ему отвечает: «Це мий сын». Василь в это время бросился бежать. Мама кричит: «Васыль! Вернись!». А немец стал на одно колено и прицелился из автомата в Василя. Тогда мама рывком схватила немца за плечи и опрокинула его на спину. Автоматная очередь улетела вверх.
Несколько дней люди находились между жизнью и смертью. Их поселили сначала в Лепеле, в казармах военного городка, кормили впроголодь. А когда измождённые пленники стали болеть, выпустили под надзор полиции.
Вот так мы вернулись из плена, а дядька Василь вернулся к своей семье. Потом нам стало известно, что нас готовили для отправки в Германию.
До зимы мы жили в деревне Малые Дольцы. Убирали урожай, в основном поздно вечером, так как днём летали немецкие самолёты. Если что-то увидят подозрительное в поле – строчат из пулеметов. Гибли люди и животные.
Зимой 1943 года жили в землянках в сельском лагере, рядом с партизанами. Село навещали для того, чтобы испечь хлеб. Зимой 1944 года семье пришлось переселиться вглубь партизанской зоны. Жили в деревне Поповка. Немцы готовились к блокаде. Было очень тревожно. В феврале у мамы родился сын Пётр. В начале апреля семье снова пришлось уйти в лес. Уже начиналась весна, было сыро, мокро и, фактически, мы жили в болоте. Ночью подмораживало, а днем – туман, сырость. Немцы окружили партизан и все население, что было с ними. Днем постоянно бомбили, стреляли с орудий. От леса почти ничего не осталось: торчали только обломки стволов. Гибли люди. Было холодно и сыро. Разжигать костров не разрешалось. У мамы за пазухой постоянно был пристёгнут маленький Петя. Его пеленки мама стирала в луже, а сушила их на себе. В это время мы с братом Володей заболели тифом.
В отряде уже и раньше поговаривали о прорыве немецкой блокады. И вот наступила ночь прорыва. Первыми пошли партизаны. С ними пошел и наш отец. Сначала было тихо. А потом всё взорвалось, загремело. Стоял страшный грохот. Периодически со стороны железной дороги ярко светил прожектор. Потом поступила команда для населения, все побежали. Когда включался прожектор – все падали на землю и не шевелились, а когда он гас – все снова бежали вперёд. Мама меня с Володей тащила за руки. Василь бежал впереди нас. Мне казалось, что этому аду не будет конца.
Уже после войны, когда в этих местах был установлен мемориальный комплекс «Прорыв», мы с мужем проехали по этой местности. Оказалось, что там не такая уж и высокая гора. А тогда мне думалось, что мы бежим под высокую гору. До сих пор удивляюсь мужеству моей мамы: как она смогла из этого ада вытащить нас, своих четверых детей, и спастись сама.
Но настоящее спасение пришло немного позже, летом 44-ого, когда пережившие ад блокадники, утром, стоя на горке у деревни, увидели выбежавших из-за озера наших солдат.
И снова был голод, страшный, нескончаемый.
Мама кормила маленького Петю грудью и стала слепнуть от истощения. В колхозе была только одна корова. Тем матерям, у кого были маленькие, до годика, дети, давали в день по стакану молока.
Женщинам за день полагалось вскопать лопатой 4,5 сотки земли. Ходить в лес по ягоды и грибы было опасно: в лесу слонялось много немцев и полицаев.
День Победы помню очень четко. Было холодное хмурое утро. Шёл мелкий дождь. За селом на горке женщины копали свои 4,5 сотки. Вдруг видим: с горки бежит наша мама и кричит, и плачет, и смеётся: «Диты, война скончилася!».
Наш папа во время порыва – выхода из блокады – был контужен, попал в плен к немцам и был угнан в Германию. Позже в Германию были угнаны мой брат Василь и дядя Петя. После освобождения они все встретились в Германии. И затем все вместе вернулись на Родину. Это было осенью 1945 года
Алексей ГАВРИЛИК,
учащийся 9 класса ГУО
“Ильянская общеобразовательная средняя школа им. А.А. Гримотя”
Материал подготовила к публикации Мария КУЗОВКИНА
Фото из архива семьи КОСТЮЧЕНКО
